Однажды у Пола Маккартни спросили — что вы любите больше всего? Вот Пол и думает: “Если я скажу, что люблю Линду Истмен, мои поклонницы обидятся и не будет у меня миллионов. А если я скажу, что люблю миллионы, то обидится Линда Истмен и не будет у меня Линды. Скажу-ка я еще что-нибудь”. — Больше всего, — говорит, — я люблю играть на гитаре. С тех пор все считали Пола великим гитаристом.

Пол Маккартни любил играть на гитаре. Бывало, день играет, два играет — ничем его не оторвешь.
Но все-таки еще больше он любил миллионы. Бывало, скажут ему “миллион”, он сразу гитару бросит и убежит мешок искать.

Ринго Старр всю жизнь играл на барабанах, но на самом деле был великим трубачем.
Бывало, как только Леннон, Маккартни и Харрисон выйдут из комнаты, он сразу шасть к шкафчику, достанет оттуда трубу и давай в нее дуть! Но только заслышит шаги в коридоре — заррячет трубу в шкаф и бегом обратно за барабаны.
Так никто и не узнал, что он великий трубач.

Когда Маккартни только начал осваивать гитару, у него поначалу очень плохо получалось. Леннон неоднократно предлагал Маккартни попробовать поиграть на барабанах, но Маккартни справедливо рассудил, что барабанщики всегда сидят в глубине сцены, а место это – довольно невыигрышное. Тогда Леннон сказал:
- Пол! У тебя все — не как у людей. Попробуй гитару перевернуть в другую сторону под правую руку, как это делают левши.
Маккартни попробовал… И действительно! Освоение гитары пошло намного быстрее.
Прошло много лет. После своего пятидесятилетнего юбилея Маккартни проходил полное медицинское обследование. И тут выяснилась жуткая вещь: оказывается он не был левшой.

«Мне очень понравилась опера. Все, кроме музыки» — Бенджамин Бриттен об опере «Похождения повесы» Игоря Стравинского.

«Мадам, у вас между ног инструмент, который может приносить наслаждение миллионам, так перестаньте его скрести!» — Sir Thomas Beecham — виолончелистке.

Еще фантастичней руководство К. «Страстями по Иоанну» в том же Большом зале.
Он бодро начинает вступление к грандиозному начальному хору ‘Herr Unser Herrscher’ – и… просто забывает махнуть хору! Вместо того, чтобы попытаться ввести хор где-то позже или просто остановиться и начать снова, он, ничуть не смутившись, продолжает до конца играть эту масштабную музыку одним оркестриком. Выходит нечто чудовищное: мало того, что оркестр (по замыслу покойного) занят в основном аккомпанементом, с время от времени вкрапленными «ответами» хору (а отвечать тут стало некому и не к чему); так еще и духовики, которые надеялись слегка что-то такое тихо подыграть линии хора, вдруг оказались одинокими солистами, торчащими из играющего бессмысленный аккомпанемент оркестра. На что они явно не рассчитывали…

Дирижер К., как это нынче водится у великих, не слишком утруждает себя и оркестр репетициями. И вот – утром в день концерта единственная репетиция перед выступлением в Большом зале московской Консерватории. Дирижер подходит к пульту, открывает партитуру, оторопело смотрит, листает, снова смотрит, наконец изрекает:
– Вот блин! Здесь же еще и духовые!.. Так, ладно, все по домам. Встречаемся в пять, с духовыми.

Была в Институте имени Гнесиных преподавательница «общего фортепиано» – старая скрюченная карга с прыщами и бородавками на лице. Показывая что-то ученику, она играла такими же страшными скрюченными пальцами. Одна из учениц всегда неотрывно следила за ее руками, провожая взглядом, как кошка, каждое их движение – туда и обратно.
Однажды учительница не выдержала и раздраженно спросила своим скрипучим голосом: куда это ты смотришь все время!?
– Знаете, – сказала вдруг ученица, – иногда мне хочется Вас… укусить!

Министр культуры СССР Фурцева, беседуя со Святославом Рихтером, принялась в сердцах жаловаться ему на скверное поведение Мстислава Ростроповича:
- Что он себе позволяет! Почему у него на даче живет этот кошмарный Солженицын?! Какое безобразие!
- Совершенно с вами согласен! — с горячностью поддержал ее Рихтер. — Конечно, безобразие! У них там так тесно, пускай Солженицын лучше живет у меня…