Не всем дано отличить до диез от ля мажора…

Занимаюсь на рояле… Попался сложный момент — быстрый пассаж, затем громкий аккорд на другой стороне клавиатуры. Не получается. Играю медленно — не выходит, быстро — тьфу! Либо в аккорд не попаду, либо пассаж не проиграется. Повторяю — не получается. Повторяю — не получается. Злюсь! Повторяю — не получается. Злюсь сильнее! Повторяю — не получается. Бешусь. Повторяю — не получается. Киплю. Проигрываю пассаж — пытаюсь аккуратно взять аккорд — мимо. Повторяю — пытаюсь взять аккорд рывком — мимо! Наливаюсь дурной кровью! Пассаж — аккорд (тихо-тихо) — мимо!!! Пассаж — аккорд (со всего маху) — мимо!!! Пассаж (медленно) — аккорд — мимо!!!!! Пассаж, замахиваюсь на аккорд, вдруг вопль со двора:
- Да дёрни ты как следует!
Аккорд ударом — почти попал. Со двора вопль:
- Сильнее!
Пассаж — аккорд (аж рояль затрясся) — тютелька в тютельку. Вопль:
- Еще!
Повторяю. Идеально. Вопль.
- Еще!
Повторяю — просто сказка! Ван Клиберн, да и только! Удовлетворенно встаю из-за инструмента, иду на балкон курить, заодно на знатока посмотреть. Выхожу, а там ребята погнутое колесо у велосипеда выправляют. Спасибо, народ. Помогли!

Вопрос армянскому радио:
- Какое отношение музыковедение имеет к музыке?
- Такое же, как гинекология к любви.

Репетиция. Играет оркестр. Певец, загибая пальцы, считает доли до своего вступления: — Раз… Два… Три… МААААМООО… МЫЫЫ… ГМГМ… Четыре… Пять…

Кролик и удав столкнулись в темноте.
Удав: «Тепленький, пушистый, длинные ушки… Наверное, это кролик.»
Кролик: «Рук нет, головы нет, ушей тоже… Дирижер, что ли?»

Идет репетиция оркестра в музыкальном училище. Руководитель останавливает оркестр и спрашивает у первокурсника:
- Лева, ты почему форшлаг не играешь?
Тот лениво берет ноты, подходит к руководителю, спрашивает:
- Этот, что ли? А чего его играть? Он же зачеркнут!

Знаменитый дирижер Юрий Федорович Файер, хотя и не отличался особым красноречием, но в то же время любил поговорить. На его репетициях, когда он что-то бурчал себе под нос, творился невообразимый кавардак. Все прелюдировали, разговаривали, оборачивались к соседям. Осознав это, в очередной раз Файер кричал:
- Вы меня не уважаете!
Бросал палочку, уходил с пульта, и оркестр бросался его уговаривать вернуться. В общем, после одного из таких скандалов провели общее собрание оркестра. Решили, что со следующего дня все будет у Файера так, как следует быть. Но Файер об этом не знал. На следующий день он приходит в оркестр. Вместо обычного прелюдирования и гуляния по яме он увидел молчащий, готовый к работе коллектив. Он в растерянности остановился и довольно долго молчал. Потом, подозрительно озираясь, пробрался за пульт, сел и стал ждать, когда же наконец воцарится привычная атмосфера. Была полная тишина, ему оставалось только буркнуть: «Второй акт», и моментально открылись ноты, взяты инструменты на изготовку. Он начал дирижировать. Все играют, и хорошо играют! Он останавливается, и все молниеносно останавливаются, ждут его замечаний. Он долго ждет, потом:
- Еще раз! Играют еще раз. Останавливается, долго ждет. Долго стоит тишина, наконец, Файер не выдерживает:
- Слушайте, бросьте дурака валять!

В дореволюционном Петербурге был Театр музыкальной драмы, ставивший нередко интересные в постановочном отношении спектакли, не отличавшиеся, к сожалению, высокой музыкальной культурой. После одного из таких спектаклей дирижера Вячеслава Ивановича Сука спросили, каково его мнение. Ответ был таков:
- Когда муж расходится с женой, это семейная драма, а когда хор расходится с оркестром, это драма музыкальная.

Однажды отец Рихарда Штрауса, известный валторнист, сказал молодому дирижеру:
- Запомните, мы следим за тем, как вы становитесь за пульт, за тем, как вы открываете партитуру. Не успели вы поднять палочку, как мы уже знаем, кто будет хозяином — вы или мы.

Австрийский композитор Иоганн Штраус зашел однажды в обувной магазин. Он перемерил огромное количество ботинок, но так ничего и не купил. От огорчения он взмахнул рукой: «Я не могу у вас найти того, что ищу!» Продавец вежливо поинтересовался: «А что бы вы хотели найти, маэстро?» Штраус ответил: «Пару ботинок, которые бы скрипели в унисон».